Главная
Публикации
Книги
Статьи
Фотографии
Картины
Биография
Хронограф
Наследие
Репертуар
Дискография
Видеография
Записи
Общение
Форум
Гостевая книга
Благодарности
Ссылки

Юрий Борисов. По направлению к Рихтеру: 1979-1983

XVIII. "Хорошо темперированный клавир (Том №2)"

Я жил с родителями в общежитии МХАТа на Гнездниковском... Горячка по случаю "Декабрьских вечеров" уже была неизлечима. Размножались и подтекстовывались клавиры, оркестровые голоса. Сам Рихтер принял макет и эскизы костюмов. Вокалисты сокрушались по поводу неудобства своих партий, жаловались на трахеит. До премьеры пока далеко, поэтому в восемь часов я еще позволял себе утренний сон.

Но именно в восемь - звонок. Сначала - продолжительное молчание. Я уже хотел бросить трубку, но услышал знакомую одышку, покашливание.

- Это я.

Я не поверил, что это может быть Рихтер. Он же никогда никому не звонит..

- Не может быть... Это вы?

- Это я.

Еще большая пауза, от полной растерянности.

- Что-то случилось?

Вообще никакого ответа. Снова покашливание. Я повторяю вопрос.

- Случилось.

- Что?

- Приходите, я все объясню. У вас должно быть на все двадцать четыре часа.

- Почему двадцать четыре?

Но кашель усилился, и он повесил трубку. На Бронной я уже был через полчаса.

Вы же хотели мою биографию, хотели записывать... Но надо быть Достоевским, чтобы этим кого-то поднять. Я долго думал, как это сделать. И вот нашел выход. Я это сделаю... через Баха. Держите ноты.

Он протянул маленькую серую книжицу, по-видимому, детское издание, на котором было написано: "Перлини свiтовоi музики. И.-С. Бах. "Добре темперований клавiр. Том другий."

Совершенно мизерное издание. Для слепых. И очень плохая редакция. Можете черкать карандашом... Самое страшное, если мы перепутаем фуги. Вы можете перепутать, а я - подавно...

Учить "Хорошо темперированный клавир" было мучительно. Вот я и думал, как себе облегчить. Каждая прелюдия, каждая фуга - один миг, как под фотовспышкой.

Сначала выучил прелюдию и фугу es-moll из Первого тома, но это еще в Одессе. По просьбе мамы. По-настоящему "изводить Бахом" начал с сороковых годов. Довел всех в Тбилиси до белого каления. Они после Первого тома все умоляли: "Славочка, а теперь Шумана!" А я им как на блюде - Второй том.

Почему-то решил, что Первый том - чистая музыка, математика высших сфер. Совершенно в нее не вторгался. Зато Второй раздраконил на три части. Первые восемь прелюдий и фуг - детство, вплоть до отъезда в Москву. Вторые восемь кончались смертью Сталина. Как-никак, конец эпохи. Третьи - уже какая-то свобода, концерты... и много потерь.

Первая прелюдия C-dur. Вижу папу, музицирующего за органом. Напротив алтаря, на третьих хорах.

Когда я уже был в Москве, он импровизировал на гражданской панихиде по Прибику. В Одессе только и было разговоров: "Импровизировал как Сезар Франк".

Папа всегда сидел на коричневой подушечке. Луч солнца, проникавший сквозь стекло, касался его спины.

Фуга. Это мой дед, который был музыкальным мастером. Нарожал что-то около двенадцати детей - как в свое время Вермеер. Томас Манн со своими шестью - жалкий ребенок... Дети всегда смотрели дедушке в рот, а он больше любил играть на пианино, чем зарабатывать деньги.

Я слышу в этой музыке детский гомон и веселье по случаю рождения очередного ангела.

Вторая прелюдия c-moll. Непередаваемая атмосфера перед концертом Софроницкого. Все суетятся в поисках билета. Я тогда, между прочим, не попал. Зато слушал Прокофьева. Когда он закончил играть, то довольно громко "шлепнул" крышкой, демонстративно. Мол, я вас побаловал и бисов больше не будет!

Фуга. С церкви сбросили колокол. Тучи пыли, песка... Колокол придавал каждому делу, каждому часу дня какой-то свой смысл, значимость.

Потом взорвали часовню, и я наблюдал, как монахи пытались спасти иконы, кресты.

Третья прелюдия Cis-dur. В Аркадию и Ланжерон ходил босиком. Больше всего обожал закат. Закрывал ладонью диск солнца и устраивал "затмение". Тогда же писал первые пьесы для фортепьяно: "Море", "Заход солнца".

Allegro - это наступление темноты. Можно было искупаться без одежды.

Фуга. Приезд в Одессу Малого театра. Я был на "Ревизоре" с Яблочкиной, Климовым и Аксеновым. Они весь спектакль скакали и "выкидывали коленца".

Четвертая прелюдия cis-moll. Срезанная ветка боярышника возле алтаря. Рядом играет папа. На дворе - середина мая.

По дороге в Ланжерон стояла живая изгородь из белого боярышника. Я остановился, втягивая его ароматы и безмолвие. Мне нравилась замысловатость этого создания, хитросплетение, неслучайность знаков. Вдруг сквозь пробившееся солнце вычертилось слово: Бах! Тогда же я обнаружил происхождение слова "боярышник" - оно от древнегреческого "сила".

Боярышник, который я полюбил в детстве, был знаком Пруста, которого я узнал и полюбил в старости.

Боярышник щедр, но не дает проникать в себя - подобно музыке, которую играешь много раз, не приближаясь к ее разгадке. Разве я приближаюсь к разгадке этой прелюдии?

Тогда, в Одессе, я срезал одну ветку и принес в спальню к маме. Мама была довольна и попросила в следующий раз найти розовый боярышник.

Я нашел его в Иллье-Комбре, когда навещал музей Пруста. С разрешения садовника срезал одну ветку и установил в "комнате тети Леонии". Эта комната чем-то напоминала спальню моей мамы.

Фуга. В этой музыке чувствуется преодоление, прорыв в неизвестность. Я играл свой первый концерт назло всем и себе. Мне было девятнадцать лет. Играл только Шопена. Папа был скуп на похвалы и высказал пожелание, чтобы шея у моего Шопена не была такая толстая. А была тонкая и изящная.

Пятая прелюдия D-dur. Маскарады устраивались моей мамой регулярно. Она обожала развлекаться. Однажды мы принесли из театра инструменты и устроили "гвалт". Мама "играла" на флейте, папа на кларнете, я на фаготе. "Изображали" современную музыку.

Фуга. Как тема судьбы, дамоклов меч, который над нами навис.

У Макса Эрнста есть картина, в которую вмонтирован маленький домик. Очень известная картина. На крыше этого домика человек тянется к звонку. Сейчас позвонит... и все перевернет в нашей жизни.

Шестая прелюдия d-moll. Дни и ночи проводил в театре. Думал, дождусь дирижерского дебюта...

Утром имел обыкновение опаздывать - любил побольше поспать. С тех пор этот шлейф за мной тянется. Даже если успеваю вовремя, все равно как-нибудь да опоздаю.

Уже в Москве, на Всесоюзном конкурсе, опоздал на целый час. Пришлось даже прибавить шагу. Иду и думаю: будет так, как должно быть! Прихожу, а никто не расходится. Даже Прокофьев стоит и... улыбается.

Фуга. Взгляд Столлермана, взгляд удава. Сыграл под его палочку много опер. Не очень симпатичный человек, но замечательный музыкант. Застрелил жену из-за того, что та уничтожила его композиции.

Такая ревность и такая... любовь!

Седьмая прелюдия Es-dur. Любительский спектакль под открытым небом. Поют дуэт Прилепы и Миловзора. И вдруг - самый настоящий град! Публика спряталась под козырек, а мы продолжали играть - пока рояль не наполнился водой. В какой-то момент показалось, что поплыву. Клавиши уже перестали отвечать. Никто из сюрреалистов почему-то не догадался написать такую картину.

Фуга. Неотвратимость военной службы. Нужно было принимать решение... Конечно, в этой фуге не наши призывники - скорее, это военный парад времен Павла Первого. У него все было на прусский манер.

Восьмая прелюдия es-moll. Оживление по поводу сборов в Москву. Доставание средств. Каждый вносил посильную лепту. Больше всех помог окулист Филатов. Его сына учил мой отец, а я по случаю его рождения написал фортепьянную пьесу.

Фуга. Расставание с Одессой, Ланжероном. И хотя я еще приезжал на каникулы, чувствовал, что прощаюсь навсегда.

- Ты поставил свечку? - спросил папа.

- Поставил, - соврал я.

- А натощак съел просфору? - спросила мама.

- Съел, - соврал я.

- А теперь перекрестись, Светик. Это моя самая любимая фуга.

Девятая прелюдия E-dur. Поезд шел долго, останавливаясь у каждого куста. Всю дорогу троица напротив играла в карты. Я "играл" Двадцать восьмую сонату Бетховена, на подушке.

Запомнил сон. Мама и папа по частям собрали всю одесскую лестницу и погрузили в товарный вагон. Все им помогали - и из оперного театра, и из филармонии. Такой "субботник". Пришла даже певица, которой я аккомпанировал эстрадный номер. И она положила свою ступеньку. Все говорили: в Москве эта лестница тебе пригодится!

Фуга. Всю ночь перед показом Нейгаузу бродил по Москве. Не мог спать. Москва ночью значительно красивей, чем днем - особенно Красная площадь.

Десятая прелюдия e-moll. Мое самочувствие на показе Нейгаузу. Правда, его лучше передает... запись Гульда. Как на космодроме. Так, как я играю сейчас, - это взгляд через стеклышко, по прошествии тридцати лет.

Почему я вообще решил связать Баха с собой - именно потому, что Бах объективный, можно говорить от третьего лица.

Это не обязательно мой путь - пусть каждый "разложит себя" на прелюдии и фуги.

Фуга. Здесь не нужны объяснения. У каждого есть миг, когда он допрыгивает до потолка, миг опьянения: я принят в класс Нейгауза!

Одиннадцатая прелюдия F-dur. Атмосфера московских домов, атмосфера простоты. Сначала я жил у Лапчинского и Ведерникова. На третьем курсе меня подобрал Генрих Густавович. На ужин всегда подавалась ветчина, при этом Нейгауз любил пошутить: "Ты сегодня опять ее заслужил!" В те годы я понял: простота и есть признак подлинной интеллигентности.

Фуга. Нейгауз меня ввел в "высшее общество". На квартире у Павла Александровича Ламма музицировали в восемь рук, обсуждали музыкальные новости. Чай заваривался двух сортов: покрепче, для возбуждения тонуса, и на травах. Подавался с бубликами.

Но вот пришел Прокофьев, и все изменилось. Никто при нем чай не пил. Он открыл рукопись Шестой сонаты и спросил: "Кто будет перелистывать?" Никому почему-то этого не хотелось. Тогда Нейгауз представил меня...

Двенадцатая прелюдия f-moll. У меня было именно такое настроение, когда началась война. Это не паника, не отчаяние, это - меланхолия.

Около консерватории встретил одного музыканта, который от отчаяния бил себя в грудь:

- Что теперь делать, Слава? Все кончено... И чуть не плачет.

- Как что делать? Заниматься!

И я увел его учить "четырехручного Регера". Когда его играешь, забываешь про все на свете - даже про войну. Я тогда, наверное, сидел как никогда много - по двенадцать часов.

Фуга. Конечно, это не "триумфальная" фуга, она - одинокая, брошенная.

Я уже начал ездить: был с концертами в Мурманске, на Кавказе. В Ленинграде встретил Новый год абсолютно один. Они попросили скорее сыграть и уехать, потому что увидели в паспорте, что я - немец. Это для них подобно артналету.

Помню женщину в первом ряду, которая достала кусочек хлеба и начала грызть, прямо во время концерта. Оттого, что всухомятку - закашлялась и подняла руку. Все в зале поняли: у этой женщины есть хлеб. А мне показалось, что она хочет остановить концерт.

Тринадцатая прелюдия Fis-dur. Для меня это "высокая" тональность, музыка горных вершин. Я жил тогда на Кавказе и как человек равнины захотел однажды вскарабкаться. Купил по этому случаю альпинистский костюм. К Кэтеване Maгалашвили пришел прямо с гор. У нее было ателье с видом на весь Тбилиси, и по вечерам можно было наблюдать Казбек, розовый.

Фуга. Эту фугу я "посвящаю" Василию Ивановичу Шухаеву. Этот человек иногда говорил "гадости", но совершенно без злобы. Некоторые не понимали и обижались. Меня он тоже задевал тем, что "стучу по роялю как дятел". "Стань фениксом и будешь играть до тысячи лет", - шутил он, открывая утром бутылку шампанского. С этого начинался наш день в Тбилиси. Он писал мой портрет, а я позировал, почти засыпая (это вы хорошо почувствуете в фуге).

Портрет получился неудачным. Шухаев констатировал: "Я пишу только то, что вижу".

Четырнадцатая прелюдия fis-moll. В Большом зале шла очередная панихида.

Она стояла на сцене с чуть наклоненной головой. Ладони ее были раскрыты, но к концу арии она скрестила их на груди. Голос звучал так, как поют ангелы.

Когда я уже познакомился с Ниной Львовной, то рассказал ей о том впечатлении. Она смеялась и сказала, что выглядит так хорошо только на похоронах. Ее в консерватории уже называли плакальщицей.

Наш первый совместный концерт состоялся в 45-ом году и на сцене стояла уже... Мелизанда! Мы исполняли Ахматовский цикл.

Фуга. Какое-то время жил в доме Надежды Николаевны Прохоровой. Это был дом со старыми московскими традициями - готовый поделиться всем, что есть.

Неожиданно с фронта пришел младший сын Надежды Николаевны и вечером ушел, чтобы больше не вернуться.

Пятнадцатая прелюдия G-dur. Это моя первая телесъемка. Играл "Времена года" и страшно зажался. Отвлекала камера и оператор, который докладывал другому оператору, что его жена сейчас в парикмахерской.

Фуга. Вместе с Ойстрахом, Гилельсом играем для господ. У них съезд или партконференция. Мне заказали Шопена. Я стоял за кулисами и не слышал, о чем они говорят. Они все как один широко раскрывали правую руку, рисуя нам ближайшее будущее. Сталин был как из черного габбро - неподвижный!

Шестнадцатая прелюдия g-moll. В один день умерли Прокофьев и Сталин. Я вылетел из Тбилиси в Москву - самолет был завален венками. Один венок упал на меня.

В Сухуми мы застряли. Небывалый снег сыпал на черные пальмы и Черное море.

Фуга. Говорили, что я играл длиннющую фугу на похоронах Сталина. Может быть, эту? Вроде как мой протест. И что публика начала свистеть. Но этого же не могло быть! Вы только представьте: свистеть на похоронах Сталина!

Мне эта фуга напоминает кладбище колоколов. В Одессе я видел, как рушили один, другой... Но таких свалок, как в Германии, нигде не видел. Мне показывали фотографию, сделанную с вертолета: футбольное поле, усеянное колоколами. Кажется, Геринг распорядился оставить на всю Германию десять колоколов. Остальные на переплавку!

Семнадцатая прелюдия As-dur. После смерти "вождя народов" занавес приоткрылся. Это еще была маленькая щель, и нужно было хорошо извернуться, чтобы в нее пролезть.

В Праге за мной глаз да глаз. Переставляю рояль вглубь оркестра - это мое право - чтобы играть концерт Баха с Талихом. В Москве потом появляется бумага: "Рихтер прятался от отзывчивой пражской публики".

А вот что произошло в Будапеште. Останавливаюсь посреди улицы и долго стою. "Хвост" тоже стоит - почти рядом, читает газету. Обращаюсь к нему: "Если я застужу ноги, то не смогу нажимать на педали". Чекист попался воспитанный, отвечает: "Вы еще и автомобилист?" Вечером прислал в номер большую бутылку спирта - отогревать ноги.

Эта прелюдия - как взгляд из окна поезда: новые города, новая жизнь.

Фуга. Вспоминаю прохладное ателье - мансарду Роберта Рафаиловича в доме "с павлинами". Это было время, когда Фальк направлял меня в моем желании рисовать. Моделями художника были Михоэлс, Шкловский, Эренбург, Габричевский... И даже я.

Когда модель и художник уставали, то любили помузицировать. Фальк попросил меня сыграть Баха, и я играл именно эту прелюдию и фугу.

Ангелина Васильевна, его муза, рассказала интересный случай. Фальк для одной своей работы попросил повесить занавеску так, чтобы складки падали как бы случайно. Она никак не могла этого добиться, и Фальк по этому поводу раздражался. Тогда тайком от него Ангелина Васильевна отправилась в библиотеку и срисовала складки Вермеера. Дома заколола складки в точности по рисунку, и тогда Фальк, очень удивившись, сказал: "А почему нельзя было сразу?"

У Баха эта фуга написана пастелью.

Восемнадцатая прелюдия gis-moll. В 1957-ом мы с Ниной Львовной получили квартиру в консерваторском доме. Сначала была радость, почти ликование. Но потом прислушались: все музицируют. С восьми утра - дети, каждый по очереди, какую-нибудь гамму в басах первым пальцем. Я же когда слышу гаммы, то совершенно зверею. К распеванию вокалисток я постепенно привык - приучила Нина Львовна.

После детей начинают родители. Эти уже гамм не играют. Зато часто случалось так, что мне нужно учить ту же самую пьесу, что и "соседям".

Эту прелюдию я называю "муравейник". Ее гениально исполняла Мария Вениаминовна Юдина.

Фуга. Прощание с Ольгой Леонардовной... Ежегодные встречи Нового года, Гурзуф, Николина Гора...

Если бы можно было снова увидеть ее в "Идеальном муже", "Дядюшкином сне"... я пришел бы в такой же восторг, как если бы гондола подвезла меня к Тициану во Фрари. Это я Пруста цитирую.

На ее похоронах я играл "Траурную гондолу" Листа - ее любимое сочинение.

Девятнадцатая прелюдия A-dur. Призрачная музыка, ускользающая... Я увидел папин затылок. Папа был в шляпе. У него за спиной стояла свеча, я подошел и зажег ее - от своей свечи. Услышал его голос, как он напевал тему из медленной части Девятой сонаты Бетховена.

Это очень похоже на картину Магритта, но Магритта я тогда еще не знал!

И я решил, что в первый концерт в Карнеги-холл включу еще одну сонату Бетховена - Девятую. До этого хотел сыграть только четыре: Третью, Двенадцатую, Двадцать вторую и Двадцать третью. Наверное, американцы подумали, что меня "распирает".

В концерте получилась как раз Девятая, а от коды в медленной части я даже получил удовольствие!

Папа не часто мне снится, но всегда дает "дельные советы": так, он буквально приказал учить Второй том "Темперированного клавира". Это было в Тбилиси. Если б я папу не послушался, возможно, не выучил бы никогда.

Фуга. Это - Америка! Как в страшном сне.

Двадцатая прелюдия a-moll. Двадцать лет разлуки - и наконец - мама! Невидимые, невыплаканные слезы... Рядом суетится ее муж, который все время говорит - говорит. Мы с мамой так ничего и не сказали друг другу.

У меня так всегда. С Прокофьевым я за всю жизнь обмолвился несколькими словами - потому что с нами был всегда кто-то третий. Именно он и говорил.

Фуга. Магия Мравинского! С каким удовольствием я играл с ним концерт Брамса - после провала с Лайнсдорфом!

Помню наш первый концерт. Он взял мою руку и стал рассматривать ее в лупу. "Никогда не видел такой длани, - признался Евгений Александрович. - На фалангах должны быть изображения апостолов... и я их вижу! А этот крестик - знак св. Святослава... " Тогда я попросил руку Мравинского: "А я вижу копье - это знак св. Евгения ! "

Конечно, эта фуга застала Мравинского, дирижирующего Шостаковича, Бартока .. Это грозный Мравинский. Но есть и другая грань: отрешения от земного, слияния с природой. В "Шелесте леса" все было именно так, как должно быть в вагнеровском лесу.

Двадцать первая прелюдия B-dur. Я у Пикассо в Мужене. Он показывает свои комнаты, в которых царит божественный беспорядок, восхищается узором какого-то вьющегося растения. Всем рисует на память на первых попавшихся предметах.

Обращаю внимание, что в одной из комнат разложены рисунки с вариациями "Завтрака на траве" - подражание Мане". Я насчитал их двадцать семь. А еще были эскизы и гравюры на линолеуме: видимо - невидимо. Ко многим из них он подбегает и что-то исправляет, доделывает.

Потом тянет меня в комнату, где висит "Семья бродячих комедиантов" - по-видимому, набросок. Его глаза раскалены как угли. "Это - я !" - и указывает на Арлекина, повернутого к нам спиной. "А это - ты! Ты - молодой!" Я не поверил своим глазам. Рядом с толстым циркачом, похожим на палача, стоял худенький юноша. По-видимому, акробат. Он действительно чем-то похож на меня! - но раз так говорит Пикассо, то безусловно похож!

"Вот видите, наша встреча была предрешена", - засмеялся Пикассо и вручил мне портрет Фредерика Жолио-Кюри, в подарок.

В Ницце, в честь его 80-летия я играл Прокофьева.

Фуга. Это наш дом на Оке, вдали от цивилизации. Упоение тишиной и... совершенно без музыки!

Примерно так живет Бриттен - дружа с рыбаками. Запросто приходит к ним в гости, ведет беседы о рыболовстве.

После того, как мы отыграли С-dur'ную четырехручную сонату Моцарта, он потянул меня к берегу. "К этой сонате очень подойдут крабы, - сказал Бриттен, облизываясь. - Это моя самая любимая соната и... самая любимая еда. А что любишь ты?" "А я все люблю, абсолютно все. Такой я всеядный"

Двадцать вторая прелюдия b-moll. Эту прелюдию Юдина играла неслыханно быстро и marcato - против всех правил. Даже Гульд тут "паинька".

Мы с Генрихом Густавовичем были на этом концерте - еще шла война.

- Скажите, Мария Вениаминовна, почему вы это так играете? - спросил несколько сконфуженный Нейгауз.

- А сейчас война! - не глядя на Нейгауза ответила Юдина.

В этом она вся. Не знаю, чего было больше в ее ответе: раздражения или действительно такого восприятия этой музыки.

Самое сильное впечатление: листовские вариации на тему Баха. Эта тема из кантаты "Wienen, Klagen, Sorgen, Zagen". Огромная вещь и гениально сыгранная. Проникновенно, без грохотаний. Не рояль, а месса! Она всегда была как при исполнении обряда: крестила того ребенка, которого играла.

Потрясающе звучал Мусоргский - не только "Картинки". Помню еще маленькое "Размышление" - предтечу Дебюсси.

Вижу Юдину в гамлетовской позе, с черепом. Осталась такая фотография.

Фуга. Я на Новодевичьем, на открытии памятника Нейгаузу.

Думал о том, что было в моей жизни три солнца, игравших на фортепьяно: Нейгауз, Софроницкий и Юдина! Были и "просто божества". Разве можно забыть, как Гринберг играла прелюдии и фуги Шостаковича - лучше самого Шостаковича, лучше Юдиной и лучше меня! А Гилельс? Попробуйте так сыграть "Тридцать две вариации"!..

Тогда мимо Новодевичьего прошел железнодорожный состав. Раздался гудок паровоза, который о чем-то нас известил.

Двадцать третья прелюдия H-dur. Франция - та страна, где я все время барахтаюсь. Это и Париж Эмиля Золя, и мой скромный фестиваль в Туре. Знакомства, концерты, замки... и очень много вина. Самая настоящая "сладкая жизнь".

Как-то после концерта Артуро Бенедетти-Микеланджели произнес тост, процитировав Гете:

"Но когда ты другу даришь

Поцелуй - уста немеют,

Ибо все слова - слова лишь,

Поцелуй же душу греет"

Все зааплодировали, он направился ко мне со своим бокалом и... не поцеловал. Только по плечу похлопал, но очень по-дружески.

Фуга. Наш концерт с Олегом Каганом памяти Ойстраха. Может быть, Четвертая скрипичная соната Бетховена звучала не так демонично, как у Ойстраха... В финале я просил Олега вызвать дух Давида Федоровича. Чтобы он снизошел. Все эти "остановки", паузы в финале - написаны специально для этого.

Когда я играю для Генриха Густавовича, всегда знаю место, где можно немного "помедитировать". В Бетховене, конечно, речитатив d-moll'ной сонаты или Adagio из As-dur'ной сонаты - репетиции "ля-бекара". Обратите внимание на это место.

Но, вызвав дух, главное - не забыть его отпустить на волю, к стихиям. Как сделал шекспировский Просперо.

Двадцать четвертая прелюдия h-moll. У меня есть рисунок Корбюзье старого Рима, я иногда на него поглядываю. Вот место, где выставили отрубленную голову Цицерона... У меня чувство, что я ходил когда-то по этим камням. Кем я тут был - Цицероном или его палачом?

Вы задумывались о прошлых своих жизнях? Это интересно... Мне кажется, что художником я обязательно был. Конечно... ренессансным. Архитектором? (задумывается). Да, возможно... Композитором - точно... Но только не Ребиковым! Без сомнений - был Логе, богом огня! Такой же блуждающий, непостоянный... И был тем слугой, который подавал Гоголю рукописи для сожжения.

Фуга. Посвящается Итальянскому дворику и Ирине Александровне - персонально! Теперь у меня в Москве есть второй дом и свой месяц - декабрь.

Ирина Александровна - из самых горячих поклонниц. Ей нравится абсолютно все, что бы я не играл! Я ей говорю: но ведь так не бывает!.. Даже у вас я однажды заметил кислое лицо. Я очень хорошо помню - после сонаты Метнера. Я ее действительно недоучил.

Теперь я спокоен - у моих картин есть надежное место. И "Голубь" с моих антресолей перелетит прямо в музей... Голубь - это что за символ?

Предыдущая глава - К оглавлению - Следующая глава


Обновления
Обновления

Идея и разработка: Елена ЛожкинаТимур Исмагилов
Программирование и дизайн: Сергей Константинов
Все права защищены © 2006-2019